Мюнхен: Barbican, 2020
288 с., ил., 28,5 х 24,5 см
В издательском иллюстрированном переплете. Хорошее состояние, незначительные следы влаги на форзаце и первым страницам по нижнему полю
Французский художник Жан Дюбюффе (1901–1985) пытался освободить человека от власти культуры с помощью творческой анархии, полагая, что культура как любая форма насилия есть зло, а освобождение от нее сделает человечество добрее. Культура в ответ сыграла с Дюбюффе недобрую шутку, записав его, борца с иерархиями, высоким искусством и самой идеей величия, в ряды гениев XX века.
Дюбюффе писал, что не видит принципиальной разницы между живописью культурной и обыкновенной побелкой стен, — и его холсты покрывались толстыми слоями «густого теста», замешанного на земле, песке, асфальте, цементе, глине, чтобы грубая фактура напоминала какой-нибудь облезлый забор. Он слагал гимны первобытному гению — по его картинам разбегались пиктограммы, похожие разом на наскальную живопись и заборные рисунки, а скульптурки из шлака, пакли, битого кирпича и губки выглядели так, как если бы он их выменял у каких-то неизвестных науке африканских племен. Он говорил: станьте как дети — и как будто бы сам впадал в детство, рисуя нескладных большеголовых человечков и нелепых зверушек, украшая свои поделки, словно в детском саду, листиками, травинками и крыльями бабочек, а акриловые краски и полиэфирные смолы, к каким он обратился в 1960-е, кажутся в его руках фломастерами и пластилином. Он считал, что каждый от природы склонен изъясняться языком искусства — в серии «L’Hourloupe» он гениально имитировал иероглифы, непроизвольно выходящие из-под пера, зажатого в скучающей руке, когда плечо прижимает телефонную трубку к уху. Кроме того, он обратился к другому всеобщему невербальному языку и принялся сочинять музыку — вначале вместе с Асгером Йорном, таким же рыцарем первобытности и варварства, а потом самостоятельно, не учась, потому что чем больше грамотности, тем меньше творческой непосредственности.
Издание на английском языке.
